Один в поле воин

В свои 10 лет он в одиночку поднимал сожжённую фашистами деревню из руин

На окраине Москвы стоит дом. Крепкий, столбовой, совсем как в старые времена.  В послевоенные годы этот дом построил мой дед Никанорыч, как называли его местные. Дом строил собственными руками без посторонней помощи, что было предметом его тихой гордости. Тогда в округе все удивлялись, как это у 20-летнего парня столько слесарного умения. На что дед отвечал: «Война и не тому научит».

— …Ты спрашиваешь меня, страшно ли мне было на войне? Всем было страшно. И мне. Я ведь совсем молодой был — 10 годков. Нам с матерью и старшей сестрой в 42-м году из западной Белоруссии удалось эвакуироваться в одну из деревушек в Сибири. Тогда много было таких же, как мы, переселенцев из гражданских. В основном женщины и дети. Не помню, сколько дней добирались, но хорошо помню, как прибыли не в деревню, а на пустырь. Два дома — вот и вся деревня. Рыли землянки. А земля промозглая, не поддаётся.
А ещё холод стоял такой, что не только руки и ноги отмораживали, мозги стыли. Всё время спать хотелось, неделями есть нечего было. Траву ели. Если повезёт, то по полям остатки гнилой картошки собирали. Уходили в утро — и так до вечера. Копаешь, копаешь — ничего нет, из сил выбьешься. Вдруг нароешь с детский кулачок что-то. Глядишь, кожура совсем черная, внутри пусто, а радуешься — несёшь домой матери и сестре. Настоящий праздник. Мать на костре отогреет, в избе гнилью запахнет, а нам радость несусветная. Значит, до утра живы будем.

— Ты же говорил, изб на всех не было?

— Не было, только вот сестра моя воспалением легких заболела. Местные приютили всех детей, особо слабых, сколько можно было. Остальные женщины и дети постарше, вроде меня, как придётся мыкались. Ты знаешь, никто не жаловался, даже самые малые детки — понимали, в какое время живут. Молча. Понимали — пережить надо, перестрадать, перетерпеть. На фронте тяжелее.
Так получилось, что я там на всю деревню единственный парень остался. Фронт всех здоровых призвал, а старики, что были, померли. Среди поселенцев мор пошёл массовый от голода и холода. Вот это действительно страшно. Стоит человек, смотрит на тебя, и вдруг всё — глаза стеклянные, а ещё стоит на ногах, не сразу падает, как будто сказать тебе что-то хочет, не договорил. Смертей много не бывает, она одна на всех — сплошное горе. Бывало и с ума люди сходили. От всего этого душа стынет, не у всех она крепкая-то.
От этой безысходности я и решился на построй. Сестра к тому времени совсем зачахла, умирала в бреду, топить нечем было избу. Вот я и поклялся, что во что бы то ни стало дров свезу столько, чтоб всю деревню обогреть. Мать встала на пороге — не пускает в лес. Говорит, не вернусь, волки съедят. И взаправду чуть было не съели, только несколько суток я выбирался обратно. Видно, Бог есть на земле, уберёг. Дров приволок. Всей деревней мне руки целовали, не могу без слёз вспоминать. Тогда меня впервые стали называть по отчеству: Никанорычем.

— А что же сестра твоя?

— Вернулся, а она уж остыла. Лежит на полатях, красивая такая, с конопушками, прям как у тебя, волосы вьются длинно. Жить не хотелось — не уберёг, не успел. Может, в тёплой-то избе и оправилась бы от болезни. Как думаешь? До сих пор не могу себе простить.
А деревню я всё-таки обогрел, потом и отстраивать стал. Дом за домом. По брёвнышку. Народ помогал чем мог. Вообще из мужиков с войны в деревню мало кто вернулся. Одни только похоронки. Так что выбора не было — повзрослел не по годам.
Потом уже в мирное время после войны к нам заезжего председателя прислали, чтоб колхозную жизнь налаживал. Так наши местные бабы отправили его туда, откуда явился. Говорят, у нас уже есть свой председатель, и на меня показывают. Мол, наш 13-летний Никанорыч любому взрослому мужику жару задаст. И начались другие тяготы — хотя в миру любые трудности не в тягость. Это я точно знаю. Вот такие оладушки получаются.

P. S. Мой дед Анатолий Никанорович Краснов, Почётный труженик тыла в годы Великой Отечественной войны, Герой  Социалистического Труда, не дожил до 65-летия со Дня Победы над фашисткой Германией.
Страшно подумать, сколько боли и горечи вызвали бы в его сердце попытки очернить сегодня великий подвиг советского солдата, тружеников тыла, в числе которых был и мой дед. Подвиг матерей, которые своей волей к жизни поднимали веру в мирное будущее советских воинов на полях сражений. И тем, кто пытается оправдать фашизм, нет прощения сегодня, не получат они его и завтра.