Поэт, осиливший путь

В возрасте 77 лет ушёл из жизни Андрей Вознесенский

Ему было уже немало лет. И формулировка «после продолжительной болезни» тоже никого не удивила — о первом перенесённом инсульте все знали. Но всё равно — не верилось, что Вознесенский может уйти. Он, и разменяв восьмой десяток, оставался всё таким же — стойким, уверенным, смелым. И даже молодцеватые джинсы, за которые когда-то доставалось от цензуры, тоже были при нём. На радость не желающим забывать свою юность  шестидесятникам.

Кристалл с сотней рёбер

Чего не было у Андрея Вознесенского? В смысле, у поэта Андрея Вознесенского. Или, ещё точнее, у многогранного Человека от искусства Андрея Вознесенского. У него было всё. В нём невозможно было найти изъян. Невозможно было отыскать хотя бы одну, маленькую и потайную, нишу, в которой не нашлось бы простора, на котором он мог бы себя реализовать. Его стихотворения были лиричны и резки одновременно. Они ласкали слух, как испанские серенады, или чеканились ритмовкой победного марша. Они были монументальны, заставляли думать, действовать и совершать невозможное. И они же затрагивали самые мимолётные, как будто сегодня утром или вчера вечером случившиеся эпизодики. Они были щедры для каждого из чувств, которым могло бы похвастать человеческое естество. Героизм, забота, отверженность, участие, обожествление, легкий флирт или едкий в своей вызывающей актуальности сарказм — Вознесенский готов был принять любое из них, по-отечески встретить и в своей небывалой, почти футуристической, но каждому читателю или слушателю понятной, манере. И ведь при всём при этом за строками всегда стоял человек — такой же, как и его строки, то трогательный, то провокационный, Андрей Вознесенский. Редкое качество для поэтов середины двадцатого столетия, когда новые способы передачи информации стали объективно вытеснять живой диалог.

 

Через травлю к высшим государственным наградам Андрей Вознесенский шёл легко,
с улыбкой.
 

У сравнимых по известности современников подобного как-то вот не выходило. К примеру, за стихами Евгения Евтушенко, как правило, можно было разглядеть только фамилию, пусть даже всем знакомую и многими любимую. На большее не хватало чисто исполнительской экспрессии. Были и те, чья манера легко просматривалась за текстом — та же Белла Ахмадулина. Но тут своеобразность манеры давала обратный эффект — подчас слушатель мог упустить смысл послания, сфокусировавшись на анекдотичности исполнителя. И только Вознесенскому (если считать именно из «чистых» поэтов — единственный, кто обладал той же чёткостью образа, Владимир Высоцкий, всё-таки — исполнитель песен, а песни во все времена воспринимались скорее и вернее стихов), только ему давались ясные контуры облачения.  В нём не было не только ничего недостающего, но и ничего лишнего. Именно поэтому талант Вознесенского, такой разнообразный, стал не просто ребристым многогранником, а — кристаллом о тысячи рёбер. Вблизи на него нельзя было не наткнуться, а издалека — не увидеть даримого им света.

Поэт на все лады

Андрей Вознесенский традиционно считается глубоким, можно даже сказать, сложным поэтом, как и такой же натурой. Но при этом — вот где многогранность — строки Вознесенского входили в ноты мелодий, словно влитые. И опять же — не было такого музыкального направления, в котором нельзя было бы найти место для лирики Вознесенского. Будь то качественная, но выдержанная и чрезмерно форматная российская эстрада, или театральная постановка с участием рок-группы и исступленными исполнителями. Романсы знаменитого композитора-классициста, или простенький мотив, характерный для поп-исполнителей 90-х годов. Эта, не благодатная, на первый взгляд, почва для «поэта высокого штиля», с удовольствием воспринимала брошенные Вознесенским зёрна, легко их усваивала и давала плоды. «Миллион алых роз» и «Танец на барабане», «Новое московское сиртаки» и «Плачет девочка в автомате» — у каждой из этих песен, про которую сразу и не подумаешь, что к ней мог приложить руку Вознесенский, нашлись слушатели. Тысячи и миллионы слушателей. Его стихи одинаково гармонично комплектовали музыку эстрадного маэстро Раймонда Паулса, автора романсов Микаэла Таривердиева, композитора-авангардиста Евгения Мартынова, барда номер один Владимира Высоцкого и рок-музыканта Олега Нестерова. А иногда не требовалось даже вмешательства прославленных гуру от музыки — нужный мотив подхватывали сами читатели и вчерашние стихи звучали во дворах, исполненные под аккомпанемент гитары-«босячки», задолго до сцены.

Авантюра удалась, за попытку спасибо

Но, если говорить непосредственно о роли Андрея Вознесенского в музыке, то в первую очередь необходимо вспомнить «ленкомовскую» рок-оперу «Юнона и Авось». В этой опере — весь Вознесенский, самые главные его черты. Самоотверженный авантюризм в исполнении Николая Караченцова, паранормальное спокойствие и выдержка Павла Смеяна, мистическая исступлённость Александра Абдулова, детский, трогающий душу лиризм Елены Шаниной — каждый из артистов исполнил не просто своего героя, он стал частью образа автора. Что вполне логично — Вознесенский бился над созданием спектакля так же, как и его главный герой, граф Резанов, над своей «авантюрной планидой». Как ИСТИННЫЙ ПОЭТ, он был увлекающимся человеком — и увлечение историей о трагической любви двух человек разного возраста и с разных континентов увлекла его настолько, что написанный в кратчайшие сроки текст всей оперы просто не мог быть не принят режиссёром Марком Захаровым и композитором Алексеем Рыбниковым. Так «первый поэт эпохи» (как его часто называли поклонники) стал первым официальным либреттистом советского рок-движения. Всем и каждому стали знакомы пронизывающие строки:

Я умираю
от простой хворобы
На полдороге
к истине и чуду,
На полдороге,
победив почти.
С престолами шутил,
А умер от простуды,
Прости,
мы рано родились,
Желая невозможного,
Но лучшие из нас
Срезались с полпути.

Жизнь героя Николая Караченцева не раз сравнивали с жизнью самого Вознесенского. Надо сказать, небезосновательно. Только вот одно «но» — Вознесенский оказался тем из лучших, кому удалось пройти весь путь, кто добился невозможного, кто родился вовремя, в конце концов. А потому из интерлюдии Павла Смеяна «авантюра не удалась — за попытку спасибо» нужно всего лишь убрать частицу «не» — и это будут уже слова о Вознесенском.

С престолами шутил…

Да, Андрей Вознесенский умер отнюдь не от простуды.  Но он прожил большую, насыщенную жизнь и не стеснялся шутить с престолами. Его не раз и не два подвергали травле, однако сборники его стихотворений нельзя было найти вовсе не из-за этого, а из-за того, что большую часть тиража присваивали «ответственные люди». Гонимый творил настолько искусно, что его творения любили его же гонители.
Он не сломался даже тогда, когда его клеймил позором лично всесильный генеральный секретарь Никита Хрущев (истинная цена слов «владыки» о так называемой «оттепели»). Ну, а после поездки в Америку Вознесенский действительно жестко шутил сразу над двумя мировыми престолами.

Пусти,
красавчик Квазимодо!
Душа болит кровоточа
От пристальных очей
«Свободы»
И нежных взоров
стукача.

«Диссиденты» и «номенклатурщики» после долго будут спорить, что же, на самом деле, изображено в этих строках — Советский Союз или Соединённые Штаты. А истина, как известно, где-то между. Такой неунывающий оптимист, каким был Вознесенский, просто не мог сделать отрицательное чувство главным в своей поэтической практике. Через травлю к высшим государственным наградам он шёл легко, с улыбкой. Правда, не во фраке, а в вечных джинсах (его американские друзья, поэты-битники, наверняка бы оценили подобный жест). С этих джинсов, как с символа свободы поэта, мы начали, ими и завершим наши воспоминания о Поэте. Прощай, Андрей Андреевич, нам будет тебя не хватать.